Она уселась на диван как хозяйка, пока из коридора не появилась деталь, сразу изменившая её тон

Утро расползлось по квартире вязким молчанием. Назар крутился на кухне, звенел ложкой, варил кофе, пытался улыбаться и говорить о погоде. Олеся сидела с чашкой ромашкового чая, потому что жевать еще было больно, и смотрела на него так, как смотрят на вещь, внезапно покрывшуюся плесенью.

— Ты только не дуйся, ладно? — Назар переминался у стола. — Мама за нас переживает. Она же не чужая. Женщины, ну сама понимаешь, часто деньги на ерунду спускают: кофточки, ногти, доставки всякие. Ты вчера на такси поехала, хотя могла бы подождать транспорт.

— В такое время его не дождешься.

— Ну пешком бы дошла. Там всего полчаса. Воздух, движение, для здоровья полезно.

Олеся поставила чашку на блюдце так аккуратно, будто боялась разбить не фарфор, а собственное терпение…

Отвечать она не стала. Просто встала, оделась и ушла на работу.

День прошел в тумане. Документы открывались на экране, люди что-то спрашивали, телефон вибрировал, но внутри у Олеси все сжималось вокруг одной мысли. Злость больше не была горячей и беспорядочной. Она остывала, становилась плотной, удобной, как инструмент, который наконец лег в руку.

К вечеру Олеся вернулась домой. В прихожей стояли чужие ботинки. В гостиной, рядом с Назаром, величественно сидела Раиса Мироновна.

Свекровь была при полном параде: волосы подняты в жесткую лакированную башню, на шее тяжелые бусы, юбка расправлена так аккуратно, словно она пришла не в квартиру невестки, а на заседание, где ей заранее выдали главную роль. Она устроилась на чужом диване с хозяйским видом. На столе не было ни пирога, ни коробки конфет, ни даже пакета с фруктами. Раиса Мироновна пришла выяснять отношения, а не в гости.

— Олеся, здравствуй, — произнесла она, чуть вытягивая слова. — Смотрю, щека у тебя уже нормальная. Я же говорила: нечего было панику поднимать. Само бы прошло.

Олеся сняла обувь, повесила плащ и прошла в комнату. Она остановилась напротив дивана, скрестив руки.

— Деньги привезли?

Раиса Мироновна улыбнулась с таким снисхождением, будто перед ней стоял капризный ребенок. Назар рядом с ней втянул голову в плечи и принялся изучать узор ковра.

— Какие еще деньги, милочка? Я приехала, чтобы наконец поговорить серьезно. Назар давно жалуется, что ты не умеешь распоряжаться бюджетом. То готовую еду заказываешь, то духи покупаешь, то вот стоматологи по ночам. Так семейные деньги не держат.

Она сделала паузу. Видимо, ждала оправданий. Но Олеся молчала.

— Поэтому мы с сыном решили, — продолжила свекровь уже тверже, — что одних Назаровых накоплений мало. С этого месяца ты будешь переводить мне тридцать процентов своей зарплаты. Я заведу отдельный вклад и буду следить, чтобы вы не сорили деньгами.

Олеся моргнула. Раз. Другой. А потом засмеялась.

Смех получился сухой, резкий, почти лающий. Он вырвался неожиданно даже для нее самой. Раиса Мироновна брезгливо поджала губы, Назар заерзал.

— Подождите, — Олеся смахнула выступившие слезы и оперлась рукой о спинку кресла. — То есть вы пришли объяснить мне, как правильно отдавать вам уже мою зарплату? Прекрасно. Тогда я сейчас объясню вам, как правильно собирать вещи вашего сына.

— Что за тон? — свекровь выпрямилась. — Назар, скажи ей, чтобы прекратила этот цирк. Я с ней по-хорошему разговариваю.

Раиса Мироновна снова откинулась на диван, решив, что вспышка скоро пройдет. В ее мире такие женщины, как Олеся, сердились, шумели, а потом все равно мирились: куда денется жена от мужа? Особенно если муж уже пустил корни в квартире. Она собиралась переждать бурю, как пережидают дождь под козырьком…