Свекровь решила, что после нашей ипотеки мы должны платить ещё и за квартиру её дочери

Бабушка просила оформить бумаги, звала специалиста, торопила. Но когда Тарас привёз человека, который мог всё заверить, она уже говорила сбивчиво, путала слова и теряла мысль на середине фразы. Специалист развёл руками: в таком состоянии документы подписывать нельзя.

У двери стояла Лариса Петровна с лицом, на котором было больше показной скорби, чем растерянности. Бабушка смотрела на неё и тихо просила разделить всё честно. Лариса Петровна кивала, промакивала глаза сухим платком, обещала, что исполнит волю матери.

Через неделю бабушки не стало. Тарас пережил это молча и тяжело. Он словно ушёл внутрь себя: две недели после похорон пропадал в боксе возле старого седана, ковырялся в моторе и почти ни с кем не разговаривал. А потом Лариса Петровна вступила в наследство как единственная прямая наследница по документам. Бумаг, где была бы закреплена последняя просьба старушки, не существовало.

Через несколько месяцев уютную старую квартиру с высокими потолками продали. Деньги ушли Марине — на тот самый первый взнос. Лариса Петровна тогда сидела у Олеси на диване и говорила, будто сообщает очевидную истину:

— Марине надо своё место. Она девочка, ей нужна опора. А Тарас мужчина. Мужчина должен сам поднимать семью. Не маленький уже, чтобы ждать готовое жильё в подарок.

Тарас тогда посмотрел на мать так, что Олеся запомнила этот взгляд надолго. Тяжёлый, неподвижный, будто внутри него что-то окончательно оборвалось. Он не стал спорить, не стал повышать голос. Просто взял куртку и вышел из квартиры.

Олеся тоже не устроила скандал. В тот вечер она поняла устройство мира Ларисы Петровны. В центре этого мира была только Марина: любимая дочь, хрупкая девочка, вечная нуждающаяся. Тарас же оставался силой для переноски тяжестей, человеком для поручений, запасным плечом, но не сыном, которому тоже бывает больно и трудно…