Она возвращалась домой с тяжёлыми сумками, не подозревая, что услышит в дороге слова, которые всё объяснят

В квартире было темно. Лампочка в прихожей перегорела ещё неделю назад, и Богдан так и не вкрутил новую, хотя запасная лежала в ящике под зеркалом. Марта прошла на ощупь, задела плечом вешалку, тихо выругалась и включила свет в комнате.

Богдан был там, где она и ожидала его увидеть: на диване, под синеватым мерцанием телевизора. Даже головы не повернул. Только убавил звук — тот самый ленивый жест, который он, видимо, считал достаточным доказательством заботы.

— Поздно ты, — сказал он, не отрываясь от экрана.

— Маршрутку пропустила.

Марта поставила сумки на пол. Пальцы разгибались плохо, как чужие. Она сняла пальто, повесила его на крючок и спросила:

— Ел?

— Вчерашний суп доел. Там ещё осталось немного.

«Немного» означало почти половину кастрюли. Она прошла на кухню и сразу увидела грязную тарелку в раковине, крошки на столе, раскрытый пакет хлеба, который уже подсыхал по краям. Можно было попросить убрать за собой. Можно было сказать: «Богдан, ну сколько можно?» Но она заранее знала весь ответ: устал, не начинай, ты опять пилишь, тебе лишь бы придраться.

Марта молча стала разбирать покупки. Крупа — в шкафчик, молоко — в холодильник, курица — в нижний контейнер, хлеб — в пакет. И всё это время внутри неё зудела одна мысль: квартира в центре, крупная сумма на счёте, срок до конца месяца.

— Богдан, — позвала она из кухни. — Иди сюда. Надо поговорить.

— О чём?

— Просто иди.

Он появился в дверях не сразу. Домашняя футболка растянулась на плечах, спортивные штаны висели мешком, лицо было помятым, глаза сонными. Когда-то эти глаза умели смотреть так, что у Марты слабели колени. Теперь в них чаще всего стояло мутное раздражение человека, которого отвлекли от ничего.

— Ну?

— Сядь.

Он опустился на табурет, скрестил руки на груди и уставился на неё с настороженной скукой.

Марта села напротив. Сердце било в горле, и говорить пришлось медленно, чтобы голос не дрогнул.

— Расскажи мне о родственниках твоего отца.

Брови Богдана поползли вверх.

— С чего вдруг?

— Просто хочу понять. Был у вас кто-нибудь дальний? Брат деда, например?

— У отца никого не было.

— Тётя Галя сказала, что был какой-то родственник. Вы поссорились семьями.

— Ты звонила тёте Гале? — Богдан сразу выпрямился. — Зачем?

— Сейчас не об этом. Был или нет?

Он отвёл взгляд. На щеке дёрнулся мускул — маленький, почти незаметный признак, который Марта знала давно. Так Богдан выглядел, когда что-то прятал.

— Может, и был, — сказал он наконец. — Мать что-то рассказывала. Они не общались. Всё это сто лет назад.

— Почему?

— Да откуда мне знать? — в голосе прорезалось раздражение. — Марта, ты чего меня допрашиваешь? Тебе вечером заняться нечем?

Она смотрела на него, и две правды боролись в ней, сцепившись, как зверьки в тесной клетке. Первая говорила: он твой муж, он имеет право знать. Вторая шептала: а ты имеешь право снова всё отдать ему и остаться ни с чем?

— Просто стало интересно, — сказала она, поднимаясь и делая вид, что ищет соль на полке.

— Десять лет не интересовалась, а тут вдруг семейные корни, — пробормотал Богдан.

Он ушёл в комнату. Через секунду телевизор снова загремел — там кто-то кричал, перебивая чужую правду своей. Марта осталась на кухне. За окном мигал фонарь, и его желтоватый свет ложился на стены дрожащими пятнами. Она достала телефон, открыла поисковик и набрала: как узнать нотариуса по наследственному делу. Строки поплыли перед глазами, но собрать мысли в порядок не получалось.

Если сказать Богдану — он получит всё. Если не сказать — имущество пройдёт мимо семьи, растворится в чужих правилах и бумагах. А если сначала разобраться самой? Не украсть, не скрыть навсегда, а просто понять, что происходит, прежде чем отдавать тайну в руки человеку, который разучился держать даже собственную жизнь…