Муж решил перевезти мать в квартиру жены, пока одно сообщение не разрушило его планы.

Самым тяжёлым днём стало заседание, на котором показывали запись с кухни. В зале приглушили свет, и на экране появилась Галина Мироновна — не осунувшаяся подсудимая, а прежняя хозяйка в нарядном платье, уверенная, спокойная, почти довольная.

Она мешала компот, доставала таблетки, высыпала их в кастрюлю. Её губы шевелились, и в записи прозвучало:

— Теперь не проснёшься, Оленка. Всё будет как надо.

В зале прошёл шёпот. Роман закрыл глаза. Марта смотрела на экран, не позволяя себе отвернуться. Ей казалось важным увидеть это до конца — не чтобы мучить себя, а чтобы окончательно понять: она не выдумала, не преувеличила, не ошиблась.

Потом прокурор перешёл к дневнику. Это было хуже записи. Камера показывала один вечер, а дневник открывал целую жизнь, построенную на зависти, одержимости и холодном расчёте.

Зачитывали выдержки. Галина Мироновна писала о знакомстве с отцом Романа, о его жене Олене, о том, что та «недостойна» его, что стоит на пути. Потом записи становились темнее. О беременности Олены. О том, что ребёнок не помеха. О чае с «особыми травами». О том, как после смерти женщины она утешала вдовца и постепенно становилась для него единственной опорой.

Роман сидел неподвижно. Марта видела, как у него напряжены скулы.

Затем прокурор перешёл к поздним записям.

«Сын привёл женщину. Смотрит на неё так же, как Андрей когда-то смотрел на Олену. Всё повторяется. Надо действовать раньше, пока она не забрала его окончательно».

Галина Мироновна вдруг поднялась.

— Я защищала семью! — крикнула она. — Вы все не понимаете. Эти женщины приходят и забирают. Сначала мужа, потом сына. Я не могла позволить!

— Подсудимая, сядьте, — судья ударил молотком. — Ещё одно нарушение порядка, и вас удалят.

Она опустилась на место, тяжело дыша. Адвокат что-то шептал ей, но она его не слушала.

Когда настала очередь Марты давать показания, ноги у неё дрожали. Роман хотел подняться вместе с ней, но она мягко остановила его взглядом. Этот путь она должна была пройти сама.

Она подошла к трибуне, положила ладони на край и начала говорить.

— Галина Мироновна никогда не принимала меня. С первого дня она пыталась показать, что я чужая. Сначала это выглядело как обычные придирки: не так готовлю, не так забочусь о Романе, не так разговариваю. Потом начались постоянные звонки о болезнях, просьбы приехать, упрёки, если мы проводили вечер вдвоём.

Марта говорила не громко, но в зале стало очень тихо.

— Она часто называла меня Оленкой, хотя знала моё имя. Говорила о квартире, намекала, что нам лучше переехать к ней, спрашивала о детях так, будто моё тело тоже принадлежит её планам. Я долго пыталась не конфликтовать. Мне казалось, что если я буду терпеливой, всё наладится.

Она сделала паузу. В горле пересохло, но она продолжила.

— В тот вечер всё было необычно. Она приготовила ужин сама, была ласковой, внимательной. Потом подала компот и настаивала, чтобы я выпила до дна. Вкус был странный. Горький. Я сделала вид, что пью, но выпила немного. Потом мне стало плохо. Последние слова, которые я услышала перед тем, как потерять сознание, были о том, что я «намучилась» и теперь квартира достанется её сыну.

Галина Мироновна смотрела на неё с ненавистью.

— Лжёшь, — прошептала она, но в тишине это услышали многие.

— Я не лгу, — Марта впервые посмотрела прямо на неё. — Вы просто не успели меня убить.

Эта фраза прозвучала спокойно. Без крика, без злорадства. Именно поэтому она ударила сильнее.

Адвокат пытался задавать вопросы, вывести Марту из равновесия, показать, что между женщинами был обычный семейный конфликт. Но Марта отвечала ясно. Она не преувеличивала, не добавляла лишнего, не плакала. И чем спокойнее говорила, тем очевиднее становилось: за «семейными трудностями» скрывалась продуманная травля.

Роман давал показания после неё. Он рассказал о звонке матери, о своём состоянии после компота, о разговоре с детективом, о записи, которую увидел.

— Я много лет оправдывал мать, — сказал он. — Считал её слабой и одинокой. Но слабый человек не подделывает документы и не подсыпает таблетки. Она знала, что делает.

Галина Мироновна смотрела на сына так, будто он ударил её ножом. Но Роман больше не отвёл глаз…