Почему после выхода молодоженов племянники бросились пить валерьянку
Когда через полгода детский дом расформировали, Данилко перевели в другой. Он шёл по коридору, крепко прижимая серо-белого зайчика к груди. Нянечка попыталась его забрать: «Давай в пакет положим, чтобы не потерял». Но он вцепился в игрушку так, что затрещала ткань.
В новом месте было чуть лучше. Потолки повыше, каша погуще, воспитательницы помоложе. Но ни одна из них не пахла ванилью. Ни одна не пела ту самую мелодию. Ни одна не называла его так, как называла она — мягко, с придыханием: Данилко. Его так и не усыновили. Он был слишком тихим, слишком замкнутым. Пары, которые приезжали выбирать детей, всегда проходили мимо. Он не тянул ручки, не пытался улыбаться. Просто сидел в углу с зайчиком и смотрел. Одна женщина прямо сказала мужу: «Этот какой-то странный. Давай вон того, рыженького».
Позже его перевели в детский дом для детей постарше. Зайчик там быстро вызвал насмешки. «Рябцев, ты чё, девчонка? С куклой спишь?» Данилко стал заворачивать зайчика в футболку и прятать под матрас, доставая только ночью. Один раз, когда ему было девять, старший мальчишка Генка отобрал игрушку и выбросил в окно. Второй этаж. Январь. Сугроб. Данилко выпрыгнул следом. Вылез из снега, поднялся обратно, подошёл к обидчику и молча ударил его в нос. Один раз. Точно. Генка был выше на голову, но от неожиданности даже не ответил. Данилку наказали: три дня без прогулок. Но зайчика больше никто никогда не трогал.
К двенадцати годам он превратился в жилистого, молчаливого подростка с тёмными глазами и руками, которые умели абсолютно всё. Сломанный стул, текущий кран, расшатанная дверная петля — Данилко чинил всё, не задавая вопросов. В мастерской при детдоме он выучился паять, строгать, варить металл. Мастер, пожилой токарь Кочергин, часто повторял: «У пацана руки золотые, если бы мозги туда же направить — инженером бы стал». С мозгами всё было нормально: тройки, четвёрки, один раз даже пятёрка по черчению. Но учиться Данилко не любил. Не потому, что не мог, а потому, что не видел в этом смысла. Куда ему? Для кого стараться?
Единственное, что он делал для себя, — он вспоминал. По ночам, в темноте общей спальни на двенадцать коек, он лежал на спине, прижимая зайчика к груди, и перебирал в памяти обрывки прошлого. Тёплые руки, запах печенья, мелодия без слов. Имя: Данилко. Лица он уже не помнил чётко, оно расплывалось, как рябь на воде. Но ощущения помнил ясно: тепло, безопасность. Впервые и единственный раз в жизни — чувство, что кому-то не всё равно.
В четырнадцать лет он пришёл к директору. «Можно посмотреть моё личное дело? Хочу узнать имя бывшей воспитательницы». «Когда исполнится восемнадцать, получишь доступ», — сухо ответили ему. В шестнадцать его перевели в профессиональный колледж учиться на сварщика. Мастер-наставник посмотрел на его первый шов и уважительно присвистнул: «Ровный, как по линейке. Кто учил?»
